Художник как режиссер: Александр Бельмасов о том, как писать жизнь без дублей и клише

Говорят, что хорошая картина — это остановившееся мгновение, но в случае с творчеством Александра Бельмасова это скорее целый фильм. Динамичный, многожанровый, с неожиданными сюжетными поворотами. Его работы можно встретить где угодно: от музея Фаберже до стен международного детского лагеря «Артек», от галерей до уютных двориков Ростова. Он сочетает классическую академическую школу с дерзкими экспериментами, пишет монументальные полотна и ищет вдохновение в кофейной гуще

Как искусство становится кинолентой? Как творить без клише и наслаждаться поиском? Об этом нам расскажет художник Александр Бельмасов — художник-живописец, выпускник РХУ имени М.Б. Грекова , выпускник Санткт-Петербургской академии художеств имени И.Е.Репина , член Союза художников России (является председателем Молодежной секции в Ростовской области), участник более 60-ти выставок в России, включая международные, всероссийские, межрегиональные, региональные и областные.

— Александр, я увидела огромное количество ваших работ, и они настолько разные, что в голове даже возник легкий сумбур от этого разнообразия! Но сразу созрел главный вопрос- Как уживается столько вселенных в одном художнике?

— Честно? Я и сам порой удивляюсь! На самом деле, это всегда стечение обстоятельств, настроение, да и просто слишком много интересов. Меня окружает огромное количество разных вещей, событий, людей — и всё это по-настоящему увлекает. Поэтому во мне сочетаются и классическая манера письма, которую дает школа (а школа всегда оставляет след), и желание пробовать новое.

— Вы упомянули школу. Вы — выпускник Академии художеств имени Репина, это одна из сильнейших школ в мире, воспитавшая гениев. Наверное, это не просто диплом, а мощный зачин, который так или иначе направляет художника?

— Безусловно, это дает о себе знать. Академия задает определенный вектор, формирует мировоззрение. И, конечно, огромную роль играют преподаватели — они тоже вносят свою лепту в то, кем ты становишься. Это мощный пласт. А после академии у меня был период, когда я как раз занимался монументальными вещами — например, писал большие полотна для «Артека».

— Кстати, лично для меня ваше творчество однажды открылось совершенно неожиданно: я зашла в зимний сад публичной библиотеки и буквально ахнула от огромного яркого полотна с женщиной и гусем. И вот теперь выясняется, что ваши работы украшают еще и главный детский лагерь страны. Масштаб, наверное, впечатляющий?

— Да, для «Артека» я делал масштабную работу — под три метра длиной, к столетию лагеря. Сюжет родился не случайно: мы разработали концепцию, в основе которой — большая история этого места. На полотне — образы детей, реальные локации лагеря, всё писалось с натуры. Например, там есть фестиваль воздушных змеев — он как раз и лег в основу композиции. Работа была долгой, около полугода, постоянно вносили правки. А помимо самого полотна, я еще делал для них сувенирный набор — чашку с блюдцем в той же стилистике. Интересный получился комплексный проект.

— Дети, море, солнце, масштаб — наверное, это совершенно особенное вдохновение. А если сравнивать: писать детей интереснее, чем взрослых? Есть разница в подходе?

— Мне одинаково интересно и то, и другое. Каждый человек настолько индивидуален! Меня вообще люди очень интересуют. Я много пишу портретов: друзей, коллег, студентов.

— Это всегда классический портрет или техника зависит от модели? Вы подбираете «ключ» к человеку? Многие художники говорят, что им мало фотографии, нужно человека «почувствовать», узнать его историю, чтобы портрет получился

— Абсолютно верно. Я действую не от своей манеры, а от ощущений. А так как ощущения каждый раз новые, то и портреты получаются разными. Я общаюсь с человеком, и это всегда новый опыт, а не клише. Это как снимать фильм. Представьте: вы — режиссер. У вас есть задумка, история, своя интерпретация. Конечно, вы используете какие-то свои любимые приемы, но вы же режиссер этой картины! В живописи, как и в кино, может быть одна концепция, которая проходит через всю серию. Но бывают и четкие задачи, как в том же «Артеке». Ты едешь и выполняешь задачу. Но даже в ее рамках ты привносишь что-то своё, уникальное. Мы всё время создаем эксклюзив.

— Раз уж мы заговорили о кино и режиссуре, а были ли в вашей «фильмографии» такие, скажем, странные работы? Чистые эксперименты ради эксперимента?

— Да, была одна работа — именно проба пера. Я просто подумал: а почему бы не совместить какие-то интересные образы с техникой, которая мне совсем несвойственна? Получилась такая ироничная, композиционно сложная вещь. Она, кстати, до сих пор не завершена. Это тоже своего рода эксперимент — бесконечный.

— А вы часто возвращаетесь к уже, казалось бы, законченным работам? Бывает, что спустя время хочется что-то дописать, изменить, перемонтировать?

— Не часто, всё ситуативно. Зависит от работы. И тут я снова выступаю как режиссер: я решаю, какой жанр выбрать, каких «актеров» позвать, и будет ли вообще продолжение. Нельзя применять один и тот же метод к разным творческим задачам.

— Я часто замечаю в людях обратную крайность: категоричность и нежелание что-то менять. Ходить на работу одной дорогой, мыслить одними шаблонами. Вам не кажется, что это очень скучно?

— Я живу ощущениями. Изучаю мир, общаюсь с людьми — и это постоянно подкидывает новые мысли, заставляет творить что-то новое. Для меня это всё большой эксперимент.

— Слово «эксперимент» звучит уже не первый раз. Получается, что весь ваш образ жизни — это сплошной эксперимент?

— Думаю, корни в семье. У меня очень разнообразная жизнь, и это, наверное, сочетание разных школ, влияния разных людей и, в первую очередь, семьи. У меня все творческие. Вот, например, дедушка, Борис Петрович Бельмасов — сильнейшая личность, он творил в своих собственных стилях. Это как то, что окружает тебя с детства: ты не задаешь вопрос «почему», ты просто впитываешь. А уже взрослым начинаешь анализировать: что-то отсекаешь, в чем-то сомневаешься, что-то оставляешь. Но фундамент заложен с детства.

— Ученые много говорят о роли генетики в формировании способностей, но в вашем случае, наверное, важнее «напитанность» творчеством с ранних лет. Эта среда сформировала ваши черты.

— Именно так. Мама тоже занимается искусством. А мамин дедушка был одним из тех, кто после ростовского художественного училища строил здание художественного фонда, сам писал в академическом стиле. Это огромная творческая семья, про каждого можно рассказывать бесконечно.

— Мне кажется, однажды вы напишете книгу об этой удивительной династии. Это был бы еще один грандиозный эксперимент. Но вернемся к географии. Какие у вас отношения с Ростовом-на-Дону?

— В Ростове живет моя мама. Я в очередной раз приехал к ней в гости и… неожиданно попал на работу в художественное училище. Преподавал там год. Это был невероятно активный период! Масса событий, впечатлений, и опять же — постоянный эксперимент. Я писал вместе со студентами, это был новый, очень ценный опыт.

Появились у меня и ростовские городские пейзажи. Мы ходили со студентами на этюды, и меня очень вдохновили старые ростовские дворики — в них столько жизни и истории! Но я человек неуемной энергии, не могу стоять на месте. Поэтому проездом через Москву отправился в Питер, потом в Воронеж, Выборг — понесло!

— При таком графике, когда вы успеваете писать еще и огромные полотна? В сутках же 24 часа!

— Пока я человек свободный в хорошем смысле слова — у меня много времени на то, что я люблю. Я постоянно учусь, интерпретирую, получаю новые впечатления. Например, проводил мастер-классы на джазовом фестивале: люди слушали Игоря Бутмана и параллельно рисовали со мной. Тоже уникальный опыт.

— А если попытаться выделить главный источник вдохновения в этой череде событий, городов и встреч?

— Не могу назвать что-то одно. Вот Выборг — там особая атмосфера, архитектура, люди. Это вдохновило. Иногда это просто проведенное время с родными, а иногда — поход в театр или музей. Помню, в Воронеже увидел потрясающий закат, меня это место зацепило — я не мог уйти, нужно было вернуться и написать его. А бывает, увидишь пластику, силуэт в случайном кофейном пятне или услышишь чью-то фразу — и вот оно, зерно новой работы.

— Кстати, о неожиданном. Вижу в вашем портфолио появился Яндекс.Маркет! Это же не совсем традиционный сюжет для живописи

— И снова — эксперимент! (Смеется) Это была необычная постановка для студентов, и мы писали ее вместе. Мне нравится это разнообразие. Нравится проживать разные периоды в жизни и в творчестве. Важно в этом найти язык и тему, чтобы они сочетались. Тогда работа будет органичной. Задача художника — найти этот уникальный язык. И тогда всё получится.

— А как понять, что язык найден? Или это бесконечный путь ?

— Мы в любом случае на что-то опираемся, кого-то копируем, попадаем под влияние, отталкиваемся от учителей. И проходим свой путь поиска. Этот путь непредсказуем. Вот взять двух художников одной эпохи: в начале они могут быть похожи, даже напоминать друг друга. А потом происходит полное разделение — каждый идет своей дорогой. Даже если вектор похож, тематика и внутренний поиск определяют свой собственный, уникальный язык.

— Вы для себя этот язык уже нашли? Остановились на чем-то?

— Стиль — это глобально, а язык — это то, как ты говоришь внутри этого стиля. Это очень тонкая материя. Одним словом его не описать. И поиск этого языка, этих интонаций продолжается постоянно. Всё это — один большой эксперимент. По ситуации!

— А реально ли художнику изобразить тонкие материи красками? Может ли он нарисовать то, что нельзя увидеть глазами?

Я вам покажу сейчас мою новую работу и вы все поймете- «Карусель жизни. Новый год»

Вначале зрителю предстает образ праздника на фоне ГУМа и карусель с конями, олицетворяющими наступающий год Лошади. Движение всадников против часовой стрелки вторит вращению Земли.

Карусель, окруженная людьми, занимает центральное место, задавая философский подтекст: круговорот событий, поколений и судьбы. В движении не только дети на лошадях, но и другие поколения на втором ярусе. В огнях угадываются очертания городов, что намекает на многогранность мира.

Помимо символизма цикличности и года Лошади, есть отсылка к Рождеству — ангелы на крыше связывают духовное с мирским. Это дублируется в другой карусели в детской коляске: она похожа на модель солнечной системы, а ребенок — аллегория рождения.

Карусель жизни предстает как космическая модель мироздания, связь материального и духовного. Все это изображено в ярком колорите, отражающем любимый праздник, который дает надежду, возможность побыть с семьей, укрепить семейные ценности и идти смело вперед.

Вся наша жизнь- это большая карусель!

С художником беседовала Оксана Мордовина