Эпоха увядших фиалок в скифских степях. Григорий Шилтьян о Ростове, и не только…

Есть города, чьи образы складываются из того удивительного сплава крови, ветров и голосов, который однажды застаёт человек в пору своей юности. Для Григория Ивановича Шилтьяна, российского и итальянского художника армянского происхождения, таким городом стал Ростов. Его произведения ныне украшают музеи Италии и других стран Европы, но в своих мемуарах он остался тем впечатлительным юношей, который впитывал улицы города, где смешались Запад и Восток, а акации весной пьянили сильнее южного вина.

Родился и жил он в Ростове, но корни его семьи уходили в Нахичевань — ныне это часть Пролетарского района, а тогда самобытный армянский город-сосед. Мать происходила из богатого нахичеванского рода, отец был известным адвокатом в обоих городах. Их дом стоял в Николаевском переулке — сегодня мы знаем его как переулок Самашко. Но для Шилтьяна это был не просто адрес, а точка пересечения ветров его юности.

Каким же он увидел Ростов тогда, на заре века? В своей книге воспоминаний «Мое приключение» он оставил удивительно живое и детальное описание, которое стоит того, чтобы привести его целиком:

«Планировка города была прямоугольной и практичной: его пересекала главная улица, Большая Садовая. Здесь рядом с большими многоэтажными дворцами стояли и маленькие домики с покатыми железными крышами, типичные для российского юга. Широкие тенистые улицы были усажены акациями, весной пропитывающими воздух своим ароматом. На главной улице, очень шумной и многолюдной, располагались большие кинотеатры, галантерейные магазины и кафе по типу парижских, или точнее – марсельских, с открытыми террасами; попадались также небольшие кавказские харчевни. Это был город контрастов, где запад смешивался с востоком, север с югом. Даже климат сочетал различные элементы: зимой приходил холодный ветер из азиатских степей; летом – зной и голубое небо, ночью усеянное сверкающими звёздами, как в странах Средиземноморья. Долгими и тёплыми летними вечерами по Большой Садовой прохаживалась красочная толпа: мужчины в белых брюках, панамах и канотье, красивые девушки, одетые по парижской моде в ажурные чулки, моряки черноморского флота, черкесы в национальных костюмах, турки в фесках, простые люди всякого рода и племени. На террасах в кафе сидели торговцы – евреи, греки и армяне, элегантные кокотки, в то время как из кавказских кабачков выводили пьяных, которые кричали, приставая к прохожим...»

В этом отрывке — вся пестрота характера Ростова начала XX века! Здесь черкес в национальном костюме мог пройти мимо моряка в тельняшке, а барышня в парижских чулках — невзначай задеть локтем торговца, только что вышедшего из кабака. Такой контраст не раздражал, а создавал ту самую неповторимую атмосферу свободы, где можно было быть кем угодно: от турка в феске до декадента с Уайльдом под мышкой. Это смешение было языком города, на котором все говорили.

Культурная жизнь дореволюционного Ростова была отнюдь не провинциальной. Она пульсировала в такт с культурой столиц, что для купеческого юга было делом удивительным и парадоксальным. Шилтьян пишет:

«Имелось также несколько городских скверов, где в летнее время можно было послушать великолепные симфонические концерты с солистами и крупными дирижёрами, такими как Кусевицкий, Цимбалист, Хейфец, Рубинштейн, кому впоследствии суждено было достичь мирового успеха. В других играли румынские оркестры, собиравшие публику менее взыскательную, бросавшую в головы музыкантам пустые бутылки, выражая недовольство исполнением не нравящихся ей произведений.»

Интересно, что в этом городе высокая культура соседствовала с самой что ни на есть низовой. Будущие звёзды мира играли здесь для избранных, а в соседнем сквере румынский оркестр мог получить бутылкой в голову за непонравившееся исполнение. Но именно в этом, возможно, и заключался секрет ростовского шарма. Молодёжь, воспитанная на концертах и модных журналах, не хотела отставать от мировых веяний. Им было тесно в рамках обывательской жизни, они искали свои формы, чтобы выделиться в этой пёстрой толпе. Выдающиеся творческие люди жили в том старом Ростове, и подчас их появление на улице было сродни театральному спектаклю.

Рассказывая о своей юности, Шилтьян с трепетом вспоминает о встречах и знакомствах, которые перевернули его внутренний мир:

«Временами, когда я прогуливался, то замечал человека, поразившего меня своим бледным лицом, он носил такой же галстук, как у Уайльда, стоячий воротник и палку с набалдашником из слоновой кости. В его облике было нечто особенно изысканное и загадочное. Меня это очень заинтриговало, а из сведений, которые до меня дошли, я узнал, что он долгое время жил в Англии и был (о, небеса!), другом Роберта Росса, секретаря Уайльда. В Ростове, в скифских степях, такая встреча, конечно же, была делом провидения. Кроме этого джентльмена, фамилия которого была Шарф (ростовский, присяжный поверенный, состоял в обществе изящных искусств) я познакомился ещё с одним эстетом: у него были рыжие волосы, тонкие губы, серые глаза ледяного оттенка, и он в петлице своего пальто тоже носил белую гвоздику. Меня с ним познакомили мои друзья братья Бейхманы, сыновья норвежского консула. Звали его Коля Миролюбов, и после того как мы с ним перекинулись короткими фразами, сразу же стали неразлучными друзьями. Он был молодым человеком высочайшей культуры, намного превосходившей мою, и радость от этой встречи была почти опьяняющей. Я пригласил его домой на следующий день и с нетерпением ждал его прихода. Мне так хотелось снова его увидеть, казалось, что я влюбился, забыв из-за него даже Супервиа. Я надеялся со своего балкона заметить, как из-за угла появится его фигура, и моё сердце сильно забилось, когда я увидел его, с белой гвоздикой в петлице. Мы провели два часа за беседой, куря сигареты с золотым мундштуком и затрагивая многие темы: Италию, Верлена, готические соборы и т. д. В один момент Коля вытащил маленькую записную книжку и попросил меня, чтобы я послушал его стихи.»

Что же выросло из этих знакомств, столь поэтичного? То, что случается лишь в юности, когда прекрасное нам кажется достижимым. Эти встречи дали начало целому культурному явлению в городе — кружку, чьё название звучит как эпитафия уходящей эпохе. Шилтьян пишет:

«Мы часто встречались у меня дома или у братьев Бейхманов, которых я уже упоминал, их отец был норвежским консулом, но ему также принадлежал колбасный завод и лучший магазин мясных деликатесов в Ростове. Его утехой была любовница и поэтому он редко бывал дома; а его жена проводила несколько месяцев на кавказских курортах из-за слабых лёгких; так что мы хозяйничали в больших апартаментах и нас никто никогда не беспокоил. Бейхманы не были эстетами, но очень интересовались нашими беседами, признавали наше духовное превосходство и давали нам полную свободу действий. На наши сходки мы также приглашали молодого поэта Маргулиса, а также известного адвоката Шарфа, который соизволял присутствовать, блистая своими загадочными парадоксами, как Уайльд. Однажды мы решили, в развитие этих встреч основать клуб эстетов, которому дали название «Кружок увядших фиалок». Нашей штаб-квартирой был дом Бейхманов, где двое мальчиков занимались тем, что обеспечивали съестным наши банкеты. В большой столовой с огромным ореховым шкафом в баварском стиле, на столе, покрытом брюссельскими кружевами, среди бутылок вина и серебряных тарелок, наполненных салями бейхмановского завода, в окружении бумажных фиалок царствовал портрет Оскара Уайльда, вырезанный мною из широко распространённого в России журнала «Нива».»

Вот он, этот удивительный колорит: скифские степи, консервативный Ростов с его купцами и адвокатами, и вдруг — «Кружок увядших фиалок», где среди салями и баварских шкафов читают Верлена и молятся на портрет Уайльда, вырезанный из журнала. Сама эта ситуация — гениальна в своей нелепости и прекрасна в своей искренности. Мальчики, живущие в мире степных ветров и купеческого достатка, пытаются создать свой маленький «цветок декаданса». Увядшая фиалка — это символ, который одновременно говорит и о хрупкости прекрасного, и о его неизбежной гибели в этом грубом, практичном мире. Ирония судьбы в том, что они сами были этими фиалками, взращёнными на чернозёме южных степей, но отчаянно тянущимися к небу высокой культуры. Это было их бегство и их подвиг одновременно.

Оксана Мордовина

на обложке одна из ранних работ Г. Шилтьяна «Без названия»