«Поклардаш», опереточный кумир и девичьи грёзы в старом Ростове

Сегодня, когда слово «фан-клуб» никого не удивляет, а фанаты готовы стоять в очередях за автографом сутками, трудно представить, что сто лет назад поклонение кумирам было делом почти конспиративным и требовало не только душевных порывов, но и изрядной смелости.

Представьте, в лихие двадцатые годы прошлого века, в сердцах ростовских гимназисток родилось загадочное и звучное слово — «Поклардаш». Как вспоминает писательница Вера Панова, жившая в нашем городе, это был настоящий тайный орден, посвященный одному-единственному человеку.

«Однажды в начале нэпа я подружилась с девочкой лет пятнадцати и впервые услышала от нее загадочное слово “Поклардаш”. — Как? — сказала она удивленно. — Ты ничего не знаешь о Поклардаше? Это означает — поклонение артисту Дашковскому», — пишет Панова. И тут же разъясняет суть движения: этот Дашковский оказался тенором, поющим в оперетте, а его почитательницы «организовали целое общество или кружок, задача которого — служить артисту Дашковскому и украшать его жизнь».

Кто же был этот человек, ради которого юные дамы готовы были жертвовать последними карманными деньгами? Судя по архивным данным, Николай Антонович Дашковский — фигура вовсе не мифическая. Родившись в 1892 году в Киеве, он прошел большой сценический путь. Дебютировав в Киевской опере еще в 1913 году, он позднее пел в Петрограде, Москве, а с 1925 года стал солистом ленинградского МАЛЕГОТа. Он обладал звучным голосом красивого тембра и, что немаловажно для оперетты, превосходной сценической внешностью. В 1941 году он даже получил звание Заслуженного артиста РСФСР. Коронными его ролями были Эдвин и Раджами в опереттах Кальмана — именно эти герои, влюбленные и страстные, сводили с ума тогдашнюю публику.

Но вернемся к воспоминаниям Веры Пановой. Сама она отнеслась к этому увлечению скептически: «Я ни разу еще не была в оперетте и никогда не видела Дашковского и не имела никакого желания вступать в это общество, самая задача которого сразу показалась мне дурацкой». Однако устоять против натиска подруг было сложно. Сначала её уговорили скинуться на подарок. Это, пожалуй, один из самых трогательных и грустных эпизодов в её рассказе.

«Поклардаш» по какому-то поводу решил преподнести подарок тенору Дашковскому и его жене. Подарок делался в складчину, и, по настоянию Лены, я к теперешнему стыду моему, выпросила у мамы какую-то мелочь, якобы на книги. Помнится, были поднесены два одеяла, которые нашему дому несомненно были нужнее, чем Дашковскому…»

Спустя годы Вера Панова с иронией оценивает тот поступок. Сколько же самопожертвования было в этих девчонках! Время было голодное, одеяла в доме — ценность, но ради кумира они отрывали от себя последнее. Это ли не показатель того, насколько сильной была магия сцены? Или, быть может, это была магия юности..

Кульминацией же истории становится поход в Асмоловский театр. Панова рассказывает: «Она зашла за мной в воскресное утро и повела на “Продавца птиц” в Асмоловский театр. Это довольно просторное и хорошо содержащееся здание служило у нас в городе и для драмы, и для оперетты. Построил его фабрикант Асмолов, и потому театр звался Асмоловским. В нем-то и подвизался несравненный Дашковский, ради которого ростовские девчонки складывали свои полтинники и пятачки, чтобы украсить его жизнь»

И тут происходит столкновение двух миров. Мир восторженных поклонниц и взгляд случайно втянутой в кружок барышни:

«Много лет минуло, и я не хотела бы обидеть человека, о котором, в сущности, ничего не знаю, кроме того, что он своим голосом и наружностью снискал себе столь горячих поклонниц, но не могу не сказать, что не заметила в нем ничего достойного поклонения. Что из того, что у него был приятный тенор, это был ведь самый обыкновенный тенор… студент Степа Айвазов пел не хуже под аккомпанемент бабушки Надежды Николаевны… Наружность же артиста была еще менее выдающейся, чем его голос. Это был вполне заурядный, хоть и довольно-таки смазливый брюнет в розовом трико и опереточных мишурных цапках»

Этот образ — «смазливый брюнет в розовом трико» — становится лакмусовой бумажкой эпохи. Для одних это — божество, для других — лишь мишура. Панова даже высказывает сомнение в уровне артиста: «Я смотрела и думала, что, вздумай Лена почитать ему, например, Бальмонта, которым мы тогда увлекались, он скорей всего ничего не понял бы».

Интересно, что сама атмосфера в зале описана ею как общий восторг: «Глупышки эти сидели вокруг меня всем скопом — справа, слева, впереди и сзади — и хлопали Дашковскому так, что сотрясался зал».

Однако, как известно, кумиров мы выбираем сами. То, что для Пановой было «глупо» и «стыдно», для Лены и Наты было счастьем. Они искали в Дашковском праздника, голоса, красоты. И, стоит признать, они ее находили.

Действительно, биография Николая Антоновича говорит о том, что он был профессионалом высочайшего класса. Его карьера была бурной и насыщенной. Он не ограничился опереттой, исполнял серьезные оперные партии, такие как Голицын в «Хованщине» или Канио, а в последние годы жизни даже стал художественным руководителем Пятигорского театра музкомедии. Например, известно, что именно Дашковский вместе с Алексеем Феона стоял у истоков создания нового опереточного коллектива — Государственной музкомедии, который открылся в здании бывшего Пассажа. И постановка оперетты «Три мушкетера» с текстом самого Михаила Зощенко — это ведь серьезная творческая веха.

Тут есть одна любопытная деталь, объясняющая его популярность. В этой самой оперетте «Три мушкетера» одну из героинь играла Е. Бриль, которая была «молода, красива, грациозна, обладала красивым голосом» и влюблялась в д’Артаньяна-Дашковского. Искусство строится на иллюзии. Дашковский на сцене был героем-любовником, и девушки в зале проецировали этот образ на реальную жизнь. Им было важно украшать его жизнь, потому что он украшал их серые будни музыкой и романтикой.

Конечно, Вера Панова оказалась права в одном: искусство — это выбор. И «глупо» или «не глупо» — понятия растяжимые. История «Поклардаша» ценна самим феноменом жертвенной любви к искусству. Эти девчонки, складывавшие пятачки на одеяла для чужого тенора, на самом деле покупали себе право мечтать. Они создавали свой маленький мир, где есть место прекрасному, даже если прекрасное это всего лишь розовое трико и звонкий голос, звучащий в Асмоловском театре. И пока есть зрители, готовые хлопать до сотрясения зала, будет жить и театр.

Оксана Мордовина