Нахичевань в книге М.Сарьяна «Из моей жизни»

ГОРОД
Маленькие дикие зверята пойманы и заперты в клетку. Их надо приручить и
превратить в людей, полезных людей… На следующий день мы простились
с отцом, и он вернулся на хутор. После широкой степи маленький дворик,
обнесённый деревянным забором, казался нам очень тесным. Я сравнительно быстро
примирился со своей участью, но Сероб непрестанно плакал, выражая этим свой протест
против городских условий. Пришлось старшему брату Ованесу, взявшему на себя заботу о
нашем воспитании, основательно «проучить» его. Наш «воспитатель» был очень строг.
Мы стали заниматься армянской и русской грамотой, научились читать, писать,
прошли элементарную арифметику, так что через год сумели поступить в
подготовительный класс городского училища.
В этом заведении учились большей частью дети неимущих родителей. Ученики
представляли собой толпу словно сорвавшихся с цепи озорников. Любимым видом
«спорта» у них были кулачные бои. Драки, ссора и ругань были обычным явлением. В
училище было заведено много мер наказаний, но ребят ничто не могло сдержать.
Директор училища, худой высокий человек по фамилии Зайцев, жил тут же во
флигеле, окружённом садом. Его жена, полная женщина с неизменным пенсне на
вздёрнутом носике, преподавала в женской гимназии. Из педагогов помню учителей
арифметики Черняка, географии и истории Мирошкина, русского языка Гурария,
армянского языка Хачатрянца, закона божьего Чалахянца. Черчение и рисование
преподавал Андрей Иванович Бахмутский. Ему принадлежала лучшая живописная
мастерская в городе. Это был обаятельный человек и прекрасный педагог. Во всяком
случае, по его предметам я всегда получал пятёрки, а в конце года — похвальные листы.
Бахмутский был среднего роста, держался прямо, носил сюртук, из‐под которого сверкала
белоснежная сорочка. Левую руку он всегда держал за спиной. Длинные русые волосы
были гладко причёсаны, носил он пышные усы и бороду, закрывавшую почти всю грудь.
Он никогда не расставался с пенсне. Душой это был художник, примирившийся с
трудностями жизни и довольствовавшийся малым. Бахмутский казался нам немного
смешным.
Учитель географии Мирошкин любил меня за то, что на его уроки я приносил в класс
карты, раскрашенные акварельными красками. Он же преподавал нам общую историю.
Как‐то надо было по курсу истории выучить наизусть имена чуть ли не всех литовских
князей. Будучи уверен, что никто из учеников не станет учить этого урока, я вызубрил все
сложные литовские имена и оказался прав. Никто в классе не знал урока, и я ответил за
всех. Мирошкин был в восторге и поставил мне пять с плюсом. Был он очень нервным
человеком. Бывало, рассердится и начнёт с наслаждением обзывать нас «жиденятами» и
«армяшками». Часто эти выражения сопровождались звонкой затрещиной. После такой
экзекуции ученик надолго застывал на месте с обалдевшим видом. Ставить в угол и на
колени, выгонять из класса со словами: «Идиот, подлец, негодяй, скотина, дрянь» было
обычным явлением. Но самым ужасным наказанием у нас считалось, когда ученика
оставляли после уроков в школе под присмотром не знавшего жалости сторожа.
Уроки начинались в 8 часов и кончались в 3 – 4 часа дня. Рано утром, торопливо
позавтракав хлебом и чаем, мы выбегали из дому, захватив одну копейку на булку, и еле
успевали к первому уроку. Когда учитель, неся в руках тетради, степенно входил в класс,
все вставали.
Летние каникулы мы проводили на хуторе, помогая старшим в полевой работе.
Работая, мы обычно громко распевали украинские и русские песни. Природа и люди
хорошо дополняли друг друга. Крестьянские девушки и парни собирались на вечерницы,
пели и танцевали под гармошку. Привыкнув на каникулах к вольной жизни и немного
одичав, мы без особой радости возвращались в город, где нас ждала «рабская» жизнь.
1891 год был годом страшных бедствий — свирепствовала холера. На нашу семью
тоже свалилась беда — заболел отец. Долгая болезнь совсем изнурила его. Настала
страдная пора. Нужно было торопиться, чтобы до осенних дождей скосить траву, убрать и
обмолотить хлеб. Потом предстояло вспахать землю для посева озимых и под зябь.
Несмотря на перенесённую тяжёлую болезнь, отец продолжал упорно работать, а уставая,
ложился отдыхать в тени стогов. Но однажды, вконец обессилев, он слёг и больше не
поднялся…
Отец был трудолюбивым и беспредельно терпеливым человеком. Он был настолько
добр, что даже замечаний никогда нам не делал. Слыл он хорошим плотником, ещё
лучшим землеробом, а также примерным мужем и отцом семейства. Вся его жизнь
прошла в повседневной напряжённой борьбе за существование. К счастью, он успел
своими глазами увидеть, как его дети постепенно стали выбираться на самостоятельную
дорогу.
Миновало жаркое лето, наступила холодная дождливая осень. Было очень приятно в
ненастье сидеть в тёплой комнате и сквозь окно сочувственно смотреть на шлёпающих по
грязи прохожих.
Не знаю, как случилось, что я заболел брюшным тифом. В бреду я вскакивал с постели
и пытался убежать. Меня ловили и водворяли под одеяло. Спустя месяц я поправился и
снова стал посещать училище, но из‐за длительного пропуска занятий мне пришлось
остаться в классе на второй год. Вместе со мной остался и Сероб.
Однажды учитель математики по ошибке поставил ему мою тройку, а мне — его
четвёрку. Сероб был силён в математике и возмутился этой несправедливостью, но
почему‐то выместил свой гнев на мне, нисколько не считаясь с моей невиновностью.
Вообще мы часто дрались, но это были обычные потасовки между братьями. В свою
очередь, я держал в повиновении другого брата — Саака, который был младше меня на
три года. Я был шаловливым ребёнком, любил дразнить и беспокоить других, за что и
получал часто заслуженный отпор.
Городское училище имело два подготовительных класса и четыре основных. Я
окончил их в 1895 году.
Через два года мы переехали в другую квартиру. При доме были двор и маленький
садик. Улица была немощёная, и поэтому весной при оттепели и осенью от дождей она
превращалась в непролазное болото, в котором застревали даже фаэтоны с лошадьми.
Люди, еле пробиравшиеся вдоль заборов, теряли галоши. По всей улице жители клали
доски, создавая мостки для перехода.
По пути в школу я проходил через рынок мимо лавок, где продавалось много книжек
в ярких переплётах. Мне особенно понравилась одна, на которой было написано
«Робинзон Крузо». Купив её за пять копеек, я одним духом прочёл эту книгу. Книжная
лавка постоянно привлекала меня, и я часто покупал в ней красочные иллюстрированные
книги, большей частью сказки. Но самой любимой моей книгой долгое время оставался
«Робинзон Крузо».
Улица и быт наших соседей были нашей основной школой жизни, представление о
которой складывалось изо всего увиденного и услышанного нами. На новой улице мы
нашли и новые объекты для наблюдений. Напротив нас, на углу улицы, высился белый
дом. Надо сказать, что армянские поселенцы даже вдалеке от родных краёв очень
любили строить основательно, красиво, озеленяя окружающую территорию, чаще всего
сажали во дворах акацию и шелковицу. Ещё в то время я слышал, что шелководство в
России внедрили армяне. Вообще, как мы узнали из истории, ещё в далеком прошлом,
задолго до установления прочных связей с Россией, армяне играли весьма значительную
роль в деле развития культурных и торговых связей между Востоком и Западом.

Так вот, в саду перед этим домом росла прекрасная акация. Весной воздух вокруг неё
был напоен чудесным ароматом цветов. Мы не отходили от её ветвей, свисающих через
стену, срывали и ели её цветы.
Хозяин дома страдал какой‐то болезнью. Родные нередко выносили его в сад, и тогда
мы слышали его измученный, словно зовущий на помощь, болезненный голос. Все соседи
относились к нему с состраданием.
Однажды у дома больного, на акации, я заметил какую‐то незнакомую страшную
птицу, похожую на кошку. Испугавшись, я побежал к своей тётке Тируи, которая, увидев
птицу, крикнула: «Сова!.. Это не к добру!..» Дети отогнали сову, и она исчезла за
соседними домами. Через несколько дней больной скончался, чем предчувствие моей
суеверной тётки как бы подтвердилось.
Была у нас знакомая еврейская семья. Моя сестра Катя часто ходила к ним играть со
своей подругой Ревеккой. Там её угощали вкусной еврейской мацой. Отец Ревекки был
мясником, к нему приносили птицу на убой. Это происходило по соседству с нашим
садом, и мы через щели забора подглядывали со свойственным детям любопытством.
Мясник был красивым представительным мужчиной с чёрными усами, бородой и
вьющимися по щекам пейсами, одетым в белую ермолку и чистый белый халат. На нас,
детей, производило особенно тяжёлое впечатление выщипывание перьев у птиц. Но
когда мы ели принесённую Катей вкусную мацу и вспоминали красивую Ревекку, все
неприятные впечатления мгновенно исчезали.
В нашей детской жизни главное место занимали игры. Только вдоволь наигравшись,
лишь при свете керосиновой лампы по вечерам, а также рано утром, перед уходом в
школу, мы готовили свои уроки.
Армяне, переселившиеся в 1799 году из Крыма на пустынные берега Дона и прочно
обосновавшиеся здесь, сыграли в деле развития Южной России большую роль. Новая
Нахичевань постепенно превратилась в один из крупных торговых центров юга страны.
Этому способствовало и выгодное географическое расположение города: он находился у
ворот Кавказа.

Армянские купцы отправляли за границу многие товары, и прежде всего шерсть, сало,
пшеницу, кожу. Город стремительно рос и менял лицо. «Отцы города», боясь притока
конкурентов, не согласились превратить Новую Нахичевань в железнодорожный узел,
который соединил бы Россию с Кавказом. Это имело роковые последствия для
Нахичевани. Железная дорога прошла вдоль речки Темерник, мимо бывшего тогда
незначительным города Ростова, что и перевернуло экономику и всю жизнь этих двух
городов. Торговля, сосредоточенная раньше в Нахичевани, переместилась в Ростов, куда
переехали все крупные коммерсанты, а Нахичевань стала постепенно терять своё
ведущее положение.
Город имел очень правильную планировку. Дома были построены по типу особняков,
обязательно с садом и двором. Улицы были засажены акацией, серебристыми тополями и
другими деревьями. В Новой Нахичевани было семь армянских и две православные
церкви. Самые красивые среди них были церкви Божьей матери и Григория
Просветителя, построенные в стиле русского ампира. В семи километрах от города, на
высоком берегу Дона, стоял монастырь Сурб‐Хач (Святой крест), из‐под которого бил
холодный ключ. Повсюду были разбросаны чудесные сады, в которых в летнюю пору
жители Ростова и Нахичевани спасались от жары. После того как эти два города стали
торговыми центрами, капитал стал распоряжаться всем. Обыватели расценивали людей
по количеству денег в их карманах. Кое‐кто всё больше богател, а кто‐то и разорялся.
Жизнь становилась трудной, заставляя многих уезжать из города на заработки и надолго
расставаться с семьями.
В городе расплодились бесчисленные трактиры, рестораны, питейные дома и
увеселительные заведения. Пьянство, сопровождаемое уличными драками, и
проституция стали обычными явлениями. При коммерческих удачах купцы устраивали
кутежи. Попировав вволю, богач вместе с товарищами садились на фаэтоны с зурначами и
катались по всему городу, оглашая окрестности пронзительными звуками зурны. Во
время этих прогулок кучерам‐музыкантам и лакеям перепадали весьма обильные чаевые.
В такие дни по всему городу говорили, что Красильников, или Эзеков, или такой‐то кутит.
В Новой Нахичевани стало расти русское и украинское население. Некоторые, долго
прожив по соседству с армянскими семьями, породнились с ними. Было немало случаев,
когда жившие в Нахичевани русские и украинцы овладевали языком своих добрых
соседей, и вообще все перенимали друг от друга много полезного.

Один армянин вместо итальянской шарманки, называвшейся здесь органом,
придумал местный, соответствующий духу и вкусам городского населения. Как и
итальянские органы, его можно было носить на спине, но устроен был он так, что можно
было играть при ходьбе. Исполнялось органом шесть русских, украинских и армянских
песен. Органисты ходили по дворам и были неизменными спутниками всяких торжеств,
особенно свадебных процессий. Самыми любимыми песнями были русские — «Барыня»
и «Камаринская». Эти органы полюбились горожанам. Было время, когда орган получил
очень большое распространение на юге, без него не обходились карусели, ярмарки,
трактиры. Изобретатель местного органа открыл в Новой Нахичевани фабрику и
разбогател.
В Новой Нахичевани были установившиеся обычаи. В армянских семьях было принято
раз в год, в день именин главы семьи, устраивать танцевальные вечера. Собирались
родственники и знакомые. Гости пили чай с вареньем и домашним печеньем. Печенья —
хурабья, бадам‐безэ и другие — были очень вкусны, но самым главным угощением
считался калач, посыпанный сахарной пудрой и жареным миндалем. По этому калачу
судили о кулинарных способностях хозяйки. Гости иногда засиживались до рассвета и
расходились по домам под звуки «оркестра» из двух‐трёх музыкантов.
Украинско‐русская свадьба в этих местах представляла собой следующее зрелище. По
улице проходила празднично‐нарядная процессия, женщины пели хором песни, славили
невесту и жениха, неся в руках подарки и приданое невесты: зеркала, самовар, подушки,
а тяжёлые предметы, такие, как кровать, шкаф, стол, стулья, везли на повозках. Грива и
дуга лошади были украшены пёстрыми платками. Процессию сопровождали органист,
дудочники и барабанщик. Пение завершалось бурной пляской, во время которой под
звуки «Барыни» подбрасывались в воздух предметы приданого. Любопытно, что
«Барыню» играли и армянские зурначи, и органисты.
Для нас самым приятным праздником была масленица. Процессия под музыку тех же
инструментов обходила город, изредка останавливаясь и заводя пляски. Зрителей
приводили в восторг «конники», одновременно представлявшие и всадников, и коней.
Весной у армян были два популярных праздника — «зелёное» и «красное»
воскресенья1, когда почти все горожане устраивали гулянье в поле.
Самым большим народным праздником считался день святого Геворка, 23 апреля. На
площади, названной именем этого святого, на пустыре, между Ростовом и Новой
Нахичеванью, открывалась огромная ярмарка, продолжавшаяся целую неделю. Здесь
собирались жители обоих городов и крестьяне окрестных армянских сёл. Приходили и из
ближайшей казачьей станицы.

Крестьяне в ярких национальных одеждах придавали
ярмарке своеобразный колорит. Вокруг царил невероятный гул, создаваемый шумящим
народом, криками продавцов фруктов, сладостей, воды, игрушек и других товаров. Мы
увлекались каруселями, обвешанными и разрисованными фантастическими
украшениями. С восхищением смотрели, как кружатся на каруселях под орган взрослые и
дети. У входа в цирк, зазывая гостей, толпились актёры и клоуны. Если в наших карманах
заводилась пара гривенников, мы целыми днями болтались на ярмарке, беспечные и
счастливые. На эти деньги мы покупали себе халву, апельсины, русский квас. Домой
возвращались только поздно ночью.
Окончив пятнадцати лет городское училище, летом 1895 года я устроился в контору
по распределению журналов и газет. В этом учреждении я прослужил недолго, всего семь
месяцев. Но ведь могло случиться так, что я остался бы там на всю жизнь… Самым
трудным для меня было приносить два раза в день с почты тяжёлые пакеты с письмами и
газетами. Работа сделалась особенно трудной, когда наступила осень, а затем суровая
ростовская зима с пронизывающими холодными ветрами.
В свободное время я увлечённо читал газеты и журналы, рассматривая иллюстрации.
Разумеется, мне удавалось делать это лишь в отсутствие заведующего, ну, скажем, тогда,
когда он был занят отправкой посылок.
Среди посетителей иногда попадались интересные типажи. Я садился в глубине
конторы, в левом углу, у стола, и начинал рисовать, конечно, так, чтобы посетители ничего
не заметили. Но однажды, когда у меня было уже много рисунков, я попался. Посетители,
заметив, чем я занимаюсь, попросили показать рисунки. Я не мог отказать, и они им
понравились. Среди посетителей оказался и товарищ моего старшего брата Ованеса
Амбарданов, питомец московского Лазаревского института. Он с особенным интересом
рассматривал мои рисунки и после этого не пропускал случая, чтобы не потребовать
новых.
Так началась моя «карьера» художника. Совсем неожиданно у меня появился
покровитель, который принял очень близко к сердцу мои первые шаги.
Заведующий не поощрял моё увлечение, он часто делал замечания и велел
заниматься «делом, а не пустяками». Будучи человеком твёрдого характера, он хотел
сделать из меня полезного сотрудника. А я, поощряемый советами Амбарданова, всецело
был увлечён рисованием.

Однажды, воспользовавшись удобным моментом, я тайком нарисовал одного из
служащих конторы, бородатого старого казака. Рисунок оказался удачным и удостоился
1 Первое и второе воскресенья после пасхи.
похвалы всех посетителей. Но старику, видно, это не особенно понравилось: он молча и,
казалось, печально сидел. А на следующий день он внезапно серьёзно заболел и решил,
как выяснилось позже, что причиной болезни был я. Поправившись, старик пожаловался
заведующему, который и без того неприязненно относился к моей «рисовальческой»
деятельности. Он напустился на меня, потребовал отдать рисунок и, изорвав его в
присутствии старика, велел раз и навсегда прекратить эти «глупости» (как было мне знать
тогда, что всю мою жизнь моё искусство будет удостаиваться таких столь исключающих
друг друга оценок).
Об этом происшествии узнал мой брат Ованес. По совету Амбарданова он решил
послать меня в Москву учиться живописи. В этом деле мне оказал большую помощь
студент Московского университета, впоследствии известный хирург, Амбарцум Кечек. Он
посоветовал мне пройти предварительную подготовку у нашего земляка Амаяка
Арцатпаняна, который тогда был студентом Московского училища живописи, ваяния и
зодчества…