Лоэнгрин журналистики: штрихи к портрету Петра Герцо-Виноградского

В истории нашей местной печати «Приазовский край» занимает особое место. В своё время газета была настолько популярна, что выходила дважды в день — утренним и вечерним выпуском, а для ростовцев той поры она была чем-то вроде нынешнего интернета.

Издание основано в 1891 году: Серафим Христофорович Арутюнов выкупил малодоходное «Донское поле» и дал ему новое имя. В 1896 году газета перешла в собственность Донского акционерного общества печатного и издательского дела. На её страницах печатались политические, экономические и литературные материалы — новости, фельетоны, хроника, театральные рецензии, статьи о науке и искусстве. Газета держалась умеренных буржуазно-либеральных взглядов, а в годы первой русской революции и столыпинской реакции стала рупором кадетской партии. Сегодня материалы «Приазовского края» помогают историкам и краеведам восстанавливать повседневную жизнь Ростова и Нахичевани-на-Дону.

В редакционной семье «Приазовского края» были свои звёзды. Здесь печаталась начинающая будущая известная писательница Мариэтта Шагигян, публиковался писатель и журналист Александр Свирский, известный очерками о ростовском дне, а также публицист Яков Абрамов. Одной из таких заметных фигур редакции был Лоэнгрин — творческий псевдоним Петра Титовича Герцо-Виноградского (1867–1929).

Лоэнгрин — герой средневековых легенд, рыцарь Святой Чаши Грааля. Впервые он появляется в поэме Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» (около 1210 года) как сын Персиваля (Парцифаля), ставший членом ордена рыцарей Грааля. По одной из версий, Лоэнгрин прибывает в Брабант в ладье, которую тянет лебедь, когда граф Тельрамунд обвиняет дочь умершего герцога Эльзу в убийстве брата. Лоэнгрин защищает Эльзу в поединке, побеждает Тельрамунда и женится на девушке, но запрещает спрашивать о своём имени и происхождении. Эльза поддаётся уговорам — в сюжете есть и мотив коварства Ортруды, жены Тельрамунда, — и нарушает клятву. Лоэнгрин открывает свою истинную сущность, после чего возвращается в Монсальват и исчезает. Этот романтический образ и взял себе Пётр Титович. Не случайно у Валерия Брюсова в стихотворении «Романтикам» (1920) есть строки: «В юности кем этот трепет тоски не испытан, / Кто с Лоэнгрином не плыл на волшебном челне?»…

Пётр Титович был талантливым и довольно известным в ту пору журналистом, театральным рецензентом и прозаиком. Он считался одним из самых популярных театральных критиков тех лет и был колумнистом — автором, который регулярно публикует в издании авторские тексты в формате колонки, свободно излагает свою точку зрения на актуальные события, анализирует их, делится размышлениями и вступает в диалог с аудиторией. Были у него и другие псевдонимы: «Вий; П. Г.—В.».

В 1914 году к юбилею работы Герцо-Виноградского в «Приазовском крае» появилась статья «25 ЛѢТЪ»:

«Сегодня в редакционной семье «Приазовского Края» — праздник. 25 лет тому назад в этот день начал свою литературную деятельность один из членов нашей семьи П. Т. Герцо-Виноградский. 25 лет это, — вообще, большой срок для работы журнальной при такой шаткости. В Петре Титовиче Герцо-Виноградском мы видим пример той редкой по нынешним временам стойкости, которая позволяла ему сохранить до сегодняшнего дня и бодрость, и веру, и свою молодую душу. Там позади, за эти 25 лет и тяжести предварительной цензуры и прелести административного усмотрения, привлечение, суд, ссылка даже, например, борьба с человеконенавистничеством и мракобесием в таком городе, как Одесса… и все же перо не выпало из рук и сердце не устало биться…»

Этот юбилейный текст важен не только как биографическая справка, но и как свидетельство того, что в редакции ценили не одну лишь профессиональную плодовитость, а способность сохранять убеждения под давлением цензуры и обстоятельств.

Свою журналистскую дорогу Герцо-Виноградский начал в 1889 году в «Одесских Новостях», где редактором тогда был А. И. Черепенников. Затем он перешёл в «Одесский Вестник» при редакторе П. А. Зеленом, спустя некоторое время вернулся в «Одесские Новости» при А. П. Старкове и недолго работал в «Одесском Листке» при В. Н. Навроцком. «Одесский листок» по культурному уровню стоял выше других одесских изданий и позволял себе критиковать грабительскую экономическую деятельность иностранных и русских промышленников на юге.

В Одессе той же эпохи был и загадочный «Барон (Мистер) Икс» — Семён Титович Герцо-Виноградский (1844–1903), известный российский журналист, литературный и театральный критик, старший брат Петра Титовича. Он родился 1 (13) сентября 1844 года в Бендерах Бессарабской области в дворянской семье; в Бендерах родился и младший брат Пётр. Отец братьев был исправником — представителем уездной администрации, главой нижнего земского суда, а после 1862 года — главой полиции уезда, назначенным губернатором.

Семён Титович учился в Кишинёвской гимназии, в 1865 году был зачислен на первый курс юридического факультета Новороссийского университета, после окончания работал судебным следователем и народным учителем. С начала 1870-х годов он публиковал под псевдонимом Барон Икс бойкие фельетоны в «Одесском вестнике», затем печатался в «Новороссийском телеграфе».

На квартире старшего брата нашего Лоэнгрина собирались участники революционных кружков; в 1879 году его обвинили в связях с народниками, а после ареста временный генерал-губернатор граф Тотлебен счёл нужным сослать его в Восточную Сибирь, в Красноярск. В сентябре 1880 года после попытки самоубийства ему разрешили переехать в Самару «на покаяние», затем он вернулся в Одессу и работал в «Одесском листке».

В Одессе тех лет едва ли нашёлся бы человек, не хранивший дома газетных вырезок с его фельетонами; ему ежедневно писали множество писем, у него искал защиты простой народ, а на конвертах часто значилось: «Его сиятельству, барону Герцо-Виноградскому». Вокруг него группировалась передовая одесская интеллигенция, на его фельетонах воспитывалась молодёжь, для которой он был кумиром.

Но вернёмся к младшему брату — Лоэнгрину. С открытием в 1899 году в Одессе новой газеты «Южное Обозрение» под редакцией Н. П. Цаки и при А. С. Изотове П. Т. стал работать там фельетонистом. С 1905 по 1911 год он почти беспрерывно сотрудничал в «Одесских Новостях» под редакцией И. М. Хейфеца. Со временем Лоэнгрин вошёл в своеобразный «совет старейшин» этой газеты, где, кроме него, были О. А. Инбер и С. Соколовский (Седой); этот круг сплотился вокруг «деспота-редактора» И. Хейфеца.

Дон-Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский) писал о Лоэнгрине так: «избравший себе совершенно немыслимый в наше время псевдоним – Лоэнгрин и писавший длинные, ежедневные, многоуважаемые фельетоны в совершенно забытой теперь форме нравоучительной публицистики и якобы ядовитого, дозволенного цензурой радикализма».

Из этих слов видно, что в популярности у одесситов Лоэнгрин уступал старшему брату — Барону Иксу, но всё же занимал заметное место в одесской журналистике.

Журналист Пётр Пильский отзывался о братьях высоко: «…Как было бы хорошо, если бы Одессе когда-нибудь впоследствии судьба послала бы нового Де-Рибаса! Этот новый летописец сумел бы написать страницу одесской истории, чтобы озаглавить её “Герцо-Виноградские”. В России есть такие фамилии, есть имена, с которыми связано красивое представление о смелости, о защите, об огне, о готовности на смерть…В журналистике, в частности одесской, есть Герцо-Виноградские. Барон Икс и Лоэнгрин…».

Дон-Аминадо называл Лоэнгрина «прелестным, душевным, сильно напоминающим чеховского Гаева» человеком и отмечал его большую популярность и любовь. Пётр Титович обладал прекрасной памятью и страстью к цитированию; как говорил Бунин, он знал наизусть «где какие люди живут и за какие идеалы страдают». Курсистки высших женских курсов патетически писали ему: «Научите, как жить…».

В 1905 году в Одессе произошло историческое событие — восстание на броненосце «Потёмкин». В те дни Константин Адамович Карангозов был назначен военным комендантом Одессы. Он лично отправился на присоединившийся к «Потёмкину» «Георгий Победоносец» и обратился с речью к матросам, сумев успокоить мятежную команду. Вскоре в Одессе ввели военное положение, а временным генерал-губернатором стал Карангозов.

Восстание на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» стало одним из заметных событий революции 1905–1907 годов и первым случаем вооружённого мятежа целой воинской части. Политическая обстановка весной и летом 1905 года в Одессе была напряжённой: 1 мая прошли традиционные мероприятия пролетариата — гулянья, сходки, митинги, сопровождавшиеся столкновениями с полицией; весной более месяца длилась «всеобщая стачка», охватившая одесские заводы, фабрики и мелкие мастерские.

Начальник Главного управления по делам печати Министерства внутренних дел Н. А. Зверев 15 (28) июня 1905 года направил в цензурные комитеты циркуляр, фактически запрещавший пропуск в печать упоминаний о беспорядках в Одессе и восстании на «Потёмкине». Запрет действовал до 21 июня (4 июля) 1905 года: многие российские газеты выходили с пустыми колонками, а одесские газеты не выходили вовсе. Несмотря на трудности, репортажи с места событий и последующие публикации всё же появились и привлекли внимание общественности к проблемам армии и флота.

К чему я об этом вспоминаю? Из очерка о Лоэнгрине в «Приазовском крае» мы узнаем, что во время первого военного положения в Одессе Пётр Титович Герцо-Виноградский был выслан генерал-губернатором Карангозовым в Олонецкую губернию — журналист оказался в самой гуще событий. В конце 1905 года в Россию из Румынии тайно приехали бывшие матросы-потёмкинцы А. В. Макаров и М. А. Волобуев; по данным Департамента полиции, Волобуев должен был совершить покушение на Карангозова, но в Одессе приняли меры для охраны губернатора, и убийство не удалось.

Из Олонецкой губернии Петру Титовичу через некоторое время разрешили выехать в Киев, где он временно сотрудничал в «Киевской Мысли». После снятия в Одессе военного положения он вернулся в «Одесские Новости» и одно время состоял ответственным редактором этой газеты. В это время в Одессе сменился генерал Толмачёв, и Лоэнгрину как редактору пришлось пережить немало тяжёлых дней.

Из опубликованного Герцо-Виноградским известны повесть «Митя Погожев. (Из жизни провинциальных студентов)» (1896), где чувствуется влияние толстовских идей, публицистическая книга «Тайны петербургских клубов новейшей формации» (1905), разоблачавшая распространение игорных домов в Петербурге, и пьеса-комедия «Провинциальная газета» (1899), посвящённая нездоровой журналистской кухне.

Он автор нескольких пьес: «Господин депутат» (1911), «Дом сумасшедших. (Семейный бедлам)» (1911), «Именины» (1911), «Первая роль» (1912), «Орлеанская дева» (1913), «Жертва богам» (1916). Пьесы Герцо-Виноградского, напоминавшие газетные репортажи-фельетоны, охотно ставили провинциальные и столичные театры.

В 1900-х годах он жил преимущественно в Одессе, регулярно публиковал статьи-фельетоны под общим названием «Зигзаги», посвящённые литературной, театральной и общественной жизни Одессы и столицы, там же появились его воспоминания о встречах с А. П. Чеховым в Крыму (1903).

Герцо-Виноградский считался самым популярным в Одессе журналистом после В. М. Дорошевича. В. П. Катаев в «Траве забвенья» вспоминал его фельетоны, написанные «короткими, рублеными строками, односложными абзацами, а ля… Влас Дорошевич».

В конце 1911 года Петра Титовича пригласила в Ростов редакция «Приазовского Края». В эти же годы он сотрудничал в одесском сатирическом журнале «Крокодил» и выпустил сборник небольших полуфантастических рассказов «Химеры» (1913).

Коллеги по редакции писали о нём восторженно: «Поистине, это вечное кипение в котле общественной жизни, каждодневный отклик на ее проявления настолько прочно спаяли П. Т. с газетой, что сделали его немыслимым вне газеты. И для нас всех, было бы странным, если П. Т. сегодня взять бы и сказать: «я устал, я не могу писать больше». Нет, мы все знаем, что он не скажет, не может сказать этого пока перо само не выпадет из его рук, пока сердце, действительно, не перестанет биться…»

В мае 1914 года, накануне Первой мировой войны, «Приазовский край» писал: « Вот, за последнюю неделю в разных местах России видные журналисты силами сломились, далеко не исчерпав в своей деятельности такого срока. Они устали, они ушли… Но мы, сегодня, среди спешной, обычной торговой газетной работы этот радостный для нас день, мы хотим в примере П. Т. черпать и для себя энергию и бодрость…» Эти слова показывают, что пример Лоэнгрина в редакции воспринимали не как юбилейную формальность, а как нравственный ориентир для ежедневной газетной работы.

О работе Петра Титовича в «Приазовском крае» можно судить по множеству публикаций под его именем. Их даже перепечатывали в других местных журналах — например, в «Синема», который выпускал в городе один из пионеров российского кинодела, наш земляк Александр Ханжонков. В начале XX века синематограф, «великий немой», гордо шагал из города в город; о том, как его встречали в Ростове, чего от него ждали и каким видели, Лоэнгрин рассказал так:

«Царство Кинематографа. Подъ такимъ заголовкомъ г. Познгринъ въ № 164 газеты „Приазовскій Край“ помѣщаетъ статью: Кинематографъ чувствуетъ себя въ Ростовѣ царькомъ. Впрочемъ, развѣ только въ Ростовѣ? Онъ побѣдилъ толпу вездѣ. У него милліоны вѣрноподданыхъ. И кинематографъ искусно владѣетъ ими. Онъ—первый гипнотизеръ въ мірѣ. За часъ времени онъ даетъ вамъ тысячу иллюзій. Переноситъ васъ на берега Африки. Или, если вамъ угодно, мчитъ васъ моментально въ Ледовитый океанъ. Онъ показываетъ царствующихъ особъ и какъ бы приобщаетъ васъ, простыхъ смертныхъ, къ этому высокому міру. И вамъ, конечно, лестно, что вы хотя бы одну минуту были въ обществѣ голландской королевы или французскаго президента. Но вы—демократъ. Васъ не плѣняетъ жизнь королей и важныхъ особъ. Такъ вотъ пожалуйста: вотъ вамъ жизнь шахтеровъ. А! Вы хотите землетрясенія или, на крайней мѣрѣ, хорошаго пожара? Пожалуйте. Смотрите, какъ хорошо пылаетъ мануфактурная фабрика. Вы, однако, предпочитаете храму, гдѣ десять убийствъ и ничто не остается въ живыхъ. Ахъ, пожалуйста, отчего вы раньше не сказали? Вотъ вамъ потрясающая драма въ 1500 метровъ изъ жизни матери и дочери ея своей. Всѣ хотятъ погибнуть въ различныхъ катастрофахъ, а мать, оставшись одна, бросается подъ автомобиль, который основательно ее разрѣзываетъ пополамъ. Вы повалены ужасомъ. Васъ надо развлечь. Такъ вотъ смотрите..» Этот фельетон любопытен тем, что Лоэнгрин уловил самую суть нового зрелища — его массовость, иллюзорность и умение подчинять толпу.

«Приазовский край» возник как замысел С. Х. Арутюнова: он рассматривал газету как масштабную просветительскую инициативу, обращённую ко всему региону. После смерти основателя, когда издание продолжало выходить уже без него, общественную миссию газеты в духе просвещения наглядно выразил Пётр Титович Герцо-Виноградский.

Его фельетон «Торжествующее болото» убедительно показывает, что редакция не отказалась от творческой линии, некогда намеченной Арутюновым и связанной с формированием у читателя идейных и эстетических ориентиров. Лоэнгрин принадлежал к тем, кто продолжал этот избранный и считавшийся верным путь; другие от него уходили.

В «Торжествующем болоте» он дал резкую оценку явлению, наметившемуся в газетном деле в начале прошлого века, и подтвердил, что редакция по-прежнему верна просветительским и образовательным задачам. Этот текст имеет принципиальное значение: из него видно, что Лоэнгрин отстаивал газету не только как профессиональное занятие, но и как общественный институт воспитания.

В ростовской редакции, у меня сложилось впечатление, Лоэнгрина любили и обожали. Его юбилей отмечали на местном пароходе «Петр», а меню шуточного завтрака от коллег перечисляло разделы газеты:

«Меню юбилейнаго завтрака, сервированнаго по поводу 25-лѣтія со дня литературнаго рожденія ЛОЗНГРИН:

ПЕРЕДОВАЯ Водка (до третьяго предостереженія)

ВѢСТИ ОБО ВСЕМЪ. Закуски разные

РУССКАЯ ЖИЗНЬ. Осетрина подъ хреномъ (просятъ не смѣшивать съ конституціей) ХРОНИКА. Цыплята ростовские (безъ перьевъ)

ЛИСТОЧКИ салата

ТЕАТРЪ и МУЗЫКА. Пломбиръ рецензентский Иностранныя извѣстія. Бордо, Рейнтвейнъ, кофе Турецкое, Бенедикт и др.

НАШЪ КРАЙ. Цымлянское, донская вода, закуски

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ВѢСТИ. Юбилейный 25-ти лѣтний коньяк

АРАБЕСКИ изъ фруктовъ

ЭКОНОМИЧЕСКІЙ ИЗВѢСТІЯ. Плата за участіе въ прогулкѣ—1 руб.

Въ заключеніе некоторыми изъ присутствующихъ будетъ исполнень галопъ „ЗИГЪ-ЗАГЪ“ подъ редакціей ЮБИЛЯРА».

В таком шутливом меню видно не только чувство юмора редакции, но и то, насколько тесно Лоэнгрин был связан с каждым отделом газеты.

Он был автором ряда пьесок-буффонад из современной жизни: «Господин депутат» (Од., 1911), «Дом сумасшедших. (Семейный бедлам)» (Од., 1911, 1913; Р. н/Д., 1912; сочувств. отзыв на пост. в петерб. т-ре В. Лин — ТиИ, 1912, No 42), «Именины» (Од., 1911; Р. н/Д., 1913), «Первая роль» (Р. н/Д., 1912), «Орлеанская дева» (Р. н/Д., 1913) и др. Их охотно ставили провинциальные и петербургские театры. Пьесы часто напоминали газетные репортажи-фельетоны; такова, например, с успехом поставленная в 1916 году в Ростове-на-Дону «Жертва богам», в основу которой легла драма, происшедшая в Харькове, — двойное самоубийство на любовной почве.

Герцо-Виноградский хорошо знал журналистскую и театральную жизнь Москвы и Петербурга.

Театральная критика местных событий регулярно печаталась в «Приазовском крае» от Лоэнгрина:

«ТЕАТРЪ МАШОНКИНА. (Общедоступный театръ). Пьеса: «Безправная». Третьяго дня послѣдовало въ театрѣ Машонкина открытіе лѣтняго граматическаго сезона (антреприза И. А. Ростовцева). Для открытія поставили пьесу Владимірова «Безправную», написанную въ мелодраматическихъ тонахъ и трактующую о безправномъ положеніи женщины въ дѣлѣ брака и развода. Отъ пьесы вѣетъ изрядной стариной, сработана она способомъ кустарнымъ, но въ ней есть честныя мысли и этимъ, какъ равно и данной ролью героини, заключающей къ себѣ большой мелодраматическій матеріалъ, пьеса подкупаетъ. Выборъ ея для открытія сезона, пожалуй, можно назвать удачнымъ. Общедоступный театръ, очевидно, имѣетъ въ виду аудиторію демократическую. Самое помѣщеніе театра Машонкина какъ бы оправдываетъ такую тенденцію. Здѣсь постоянно гастролируютъ малороссійскія труппы и много, много всякихъ мелодрамъ прошло на этой сценѣ передъ глазами зрителей…. Пьеса поставлена весьма тщательно. Публика принимала исполнителей очень тепло. ЛОЭНГРИНЪ. «Приазовскій край». 1916».

В этой рецензии Лоэнгрин остаётся критиком, который судит не по вкусу элиты, а по тому, что может дать театр зрителю.

Серия публикаций «ЗИГЗАГИ» освещала городские события разного характера и даёт много красок для портрета Ростова той эпохи:

«ЗИГЗАГИ. Для дѣтей-бѣженцевъ. Сегодня, 16 января, большой день въ Ростовѣ: На Таганрогскомъ проспектѣ въ кафе «Ренессансъ» устраивается кабарэ въ пользу дѣтей-бѣженцевъ. Само собою, что «весь» городъ перебываетъ тамъ. Программа огромная и въ ней участвуютъ драматическіе артисты труппы г-жи Зарайской, труппы г. Гайдамаки и мѣстныя музыкальныя и вокальныя силы. Надо надѣяться, что сборъ съ кабарэ оправдаетъ надежды устроителей…. ЛОЭНГРИНЪ. «Приазовскій край». 1916».

Он метко определял характер публики: «Гораздо легче собрать деньги, исполняя «Кабаринный» номеръ, чѣмъ если пройдтись по улицамъ города въ траурной одеждѣ. Психологіи человѣческой въ этомъ случаѣ не передѣлаешь да и вопросъ: надо ли ее передѣлывать. Во всякомъ случаѣ тутъ не слѣдуетъ ужасаться или разыгрывать изъ себя роль тартюфовъ, восклицая: — Какъ? Въ это время, когда и т. д. Мой добрый совѣтъ вамъ, господа, зайдти сегодня въ кабарэ. А когда вы войдете туда, не дѣлайте похоронной мины. Если вы будете сидѣть за столикомъ съ физіономіей факельщика, то отравите весь сборъ...» В этой заметке видна его способность говорить о благотворительности без фальши и назидательности.

О квартирантах он писал не менее сочувственно: «Что касается нашего Ростова и домовладѣльческихъ нравовъ здѣсь, то и нѣкоторой иллюстраціей можетъ служить полученное мною сегодня письмо отъ одного квартиранта г. Г., пишущаго по уполномочію группы мѣстныхъ квартирантовъ: «Намъ, бѣднымъ труженикамъ, приходится платить, зачастую за квартиру о 2 или 3 комнатахъ, стоющую 10 или 12 руб. 30 или 35 p. При томъ мы подвергаемся постоянно нареканіямъ со стороны домовладѣльцевъ и каждую минуту рискуемъ быть выброшенными на улицу». Мотивы? Вотъ вамъ первый мотивъ. У васъ прибавилась семья. Когда вы снимали квартиру, у васъ было трое дѣтей, а сейчасъ жена квартиранта, не спросивъ разрѣшенія у домовладѣльца, родила четвертаго ребенка. Лишній шумъ въ квартирѣ, крики новорожденнаго. А поэтому уходите по добру — по здорову. Конечно, дѣло не въ новорожденномъ ребенкѣ, а въ томъ, что домовладѣлецъ хочетъ прибавить цѣну на квартиру. Или такой мотивъ: — Уходите съ квартиры потому, что ваша прислуга поетъ пѣсни во дворѣ…. Квартирантъ вопить въ письмѣ: «Въ такое тяжкое время жить намъ, бѣднымъ, не въ моготу. Купцы съ насъ дерутъ впятеро. Съѣстные припасы очень дороги. Сахару даже по дорогой цѣнѣ не достанешь. Хлѣбъ насущный дорогъ. Обувь… и, не говорите! И вдобавокъ еще на насъ грозной силой двинулись домовладѣльцы. Бога ради, пощадите и защитите насъ, квартирантовъ….»

Этот фельетон ценен как живое свидетельство о бытовых тяготах горожан в те годы.

О «городских отцах» он писал тоже: «Я не могу и не хочу думать, чтобы съ Севастьяновымъ, именно съ нимъ было иначе. И подтвержденіе этому я вижу въ томъ, что Севастьянова въ Ростовѣ, даже прогрессивные дѣятели города, жалѣли. Говоря объ этой крайне неудачной жизни, загнавшей себя въ тупикъ, жалѣли. Всегда и всѣ говорили о его недюжинныхъ способностяхъ, о его адвокатскомъ краснорѣчіи, о прошлыхъ дняхъ его дѣятельности, когда онъ сіялъ, какъ одинъ изъ лучшихъ представителей ростовской адвокатуры и общественной жизни….»

Здесь Лоэнгрин показывает себя психологом, способным к сочувствию даже человеку, потерпевшему жизненное поражение.

Писал он и на философские темы:

«ЗИГЗАГИ. Ликвидація. Еще какихъ нибудь три дня и мы ликвидируемъ этотъ старый и никому ненужный годъ. Мало того, что: ненужный. Вдобавокъ: надоѣдливый, назойливый, несправедливый, ехидный, жуткій, топорный, неуклюжій и безпрерывно плясавшій танецъ смерти. Мы похоронили много разныхъ годовъ и должны быть счастливы сознаніемъ, что они не вернутся къ намъ. Такого, однако, года, какъ нынѣшній, еще не было. Мнѣнія о немъ — единодушно отрицательныя. Общество къ нему повернулось спиной. Народъ ждетъ — не дождется вбитъ осиновый колъ въ его могилу….» В этом тексте слышится голос эпохи, предчувствующей катастрофу; особенно выразительна фраза: «Слѣдуетъ указать на безпрерывную политическую и продовольственную гололедицу, о которую спотыкались и падали министры..».

Были у него и фантазии на злободневные темы: «— А это что за хорошенькая куколка съ наивными глазами?— спросилъ я, подходя къ слѣдующей витринѣ — Эта куколка называется Общественной Надеждой. — Какая миленькая! Какіе симпатичные у нея глазенки. — Не правда ли? — Только она слишкомъ маленькая. Ее можно въ жилетный карманъ спрятать. — Общественныя Надежды на нашей фабрикѣ никогда не дѣлаются большая. Слава Богу, что и такая есть…» В этой миниатюре — горькая ирония над измельчанием общественных идеалов.

Писал он и прозу — небольшие зарисовки с лёгким флёром романтики. В рассказе «Клавдия»: «Это была вторая моя безсонная ночь. Первая — отъ невысказанной и невыразимой любви къ Клавдіи. Вторая — отъ мукъ разочарованія. — Пойми,— говорилъ я осужденному изъ-за меня на безсонницу товарищу. Пойми, какіе у нея была глаза. Въ этихъ глазахъ отражалось море, неизвѣданное, загадочное и манящее къ себѣ море. Это океанъ — такіе глаза. Я такой дѣвушки еще не видѣлъ. Пойми меня, Володя… Что теперь дѣлать?…» В этом рассказе чувствуется тонкий лиризм и умение передать смятение молодого чувства.

В рассказе «Коля» близкие переживают за ушедшего на войну сына, внука, брата Колю; писем всё нет. Приехавший военный шепнул дяде Максиму, что Коля убит. Дядя Максим отправляет мать Коли в церковь: «Бабушка заснула. А дядя Максимъ сталъ писать письмо отъ Коли. — Дорогія мои, любимыя мои мама и бабушка,— писалъ дядя Максимъ. Я хочу сдѣлать приписку къ своему вчерашнему письму. Никогда я не чувствовалъ себя такъ хорошо, какъ теперь. Очень спокойно и тихо у насъ. Вѣроятно, теперь не скоро буду писать. Да и не надо. Знайте одно, что мнѣ хорошо. Пусть будетъ и вамъ, мои дорогія и любимыя мама, бабушка и сестрицы, всегда хорошо. Любящій васъ всею душою Коля». Такъ писалъ дядя Максимъ отъ имени Коли. И почему то, когда писалъ, плакалъ…»

Эти строки — трогательное свидетельство о жертвах Первой мировой войны и о том, что помогало людям выжить.

В Ростове в издательстве «Донская речь», принадлежавшем известному купцу Николаю Парамонову, был напечатан сборник рассказов Лоэнгрина «Химеры». Химера — это неосуществимая, несбыточная и странная мечта, фантазия; выражения «гоняться за химерами» или «жить химерами» означают тратить силы на заведомо нереальные планы.

В одном из рассказов сборника вещи разговаривают в Сочельник, когда молодой хозяин ушёл из дома; они горюют по старым хозяевам, а часы подытоживают: «И часто живые бываютт,. как-ь мертвые, и мертвые часто живут- как живые…» -эдакая грусть по уходящей патриархальной жизни.

Другой рассказ сборника — о том, как в Рождество в пустой библиотеке встречаются герои разных книг и спорят: «Но нашь спорь. господа, и до сихъ порь остается неразрешимымь. Кто изъ всех нась принесь пользы страждущему человћчеству?»

Разражается скандал, и кто-то восклицает: «Милостивые государи. извините меня, но, мне, кажется. я достоинъ называться идеалом-ь человжчества- Какое самомнение! Хвастунъ! Кто? Я—дитя природы, чистое, добродетельное. безгрешное. я—Эмиль, Жан ь-Жака Руссо.» Финал неожиданный: «Вдруг пронесся пронзительный визг -Эго Отелло задушил ь Лездемону. Послышались тревожные свистки, на полку к Отелло вбежал Держиморда и началь составлять протоколъ. Во всех углах поднялся шум и тут кто-то вь серомь снова зажегь свечу и торжественно произнесь: — Тише. человека убили.» — о вечном споре и о том, что трагедия всегда рядом с праздником.

Рассказ «История одной болезни» начинается так: «Ивань Петровичь сталь задумываться и уединяться еще со времень Азефа». Речь идёт о деле провокатора и двойного агента Евно Фишелевича (Евгения Филипповича) Азефа, одной из самых противоречивых фигур в истории российского революционного движения и политического сыска; в юности он жил в Ростове, и это громкое дело, видимо, широко обсуждалось в городе. В рассказе герою чудится невесть что, и он постепенно сходит с ума от беспочвенных подозрений. Этот рассказ любопытен как отклик на эпоху провокаций и всеобщей подозрительности.

Забавен рассказ «Отставка старого года»: Старый год никак не замечает, что уже декабрь, и продолжает ездить в департамент и подписывать бумаги; Их Превосходительство Хронос отправляет его в отставку и принимает Молодой Новый год. Старый год рассуждает: «-Ваше превосходительство, вь деревнях нет ресторановъ, — Все равно, ресторанов нет—есть трактиры. Что вы мне, рассказываете сказки? Откуда присылают к нам всю провизию как не изъ деревни? Разве тетерева и куропатки водятся въ городе? крестьянинь вь десять раз более обжирается куропатками, чем мы!» В этом рассказе — злая сатира на бюрократическую слепоту и нежелание видеть реальные проблемы.

Лоэнгрин писал и о знаменитостях, приезжавших в город. С восторгом он отозвался о вечерах Аркадия Аверченко в Ростове; в «Театральном курьере» за 1918 год он стилизовал рецензию под ироническое письмо в редакцию: «Знаете ли, господин редактор, меня страшно заинтересовал Аркадий Аверченко. Вот как вышел он на сцену, так сразу и заинтересовал. Я все время смотрел на него. Хотя он ни разу не взглянул на меня. Ну, хотя бы раз. Ни разу. Прежде всего, меня заинтересовал его хорошо сшитый фрак. По фраку встречают, по уму провожают. А тут и встречали, и провожали и по фраку, и по уму. На то и Ростов, чтобы не делать разницы между внешним и внутренним. Что касается меня, я только встретил его по фраку, а потом и провожал все время по уму. Ибо фрак, ну, сколько он теперь может стоить даже по нашим дорогим мануфактурным ценам? Тысячи две-три? А ум разве можно оценить в такую жалкую сумму?» Эта рецензия — образец изящной иронии, в которой за шуткой скрывается уважение к таланту.

Пережив роковые исторические события, Лоэнгрин ещё был в Ростове в 1918 году. Журнал «Сцена и экран» публиковал рекламу о выходе в свет пьесы в 4-х действиях Герцо-Виноградского «На старых плитах» («Глафира»), которую можно было приобрести в печатном виде в редакции «Приазовского края» за 3 рубля. Произведение интересно и с исторической стороны: если оно основано на ростовских событиях того времени, это был бы ценный источник. Но увы, его я не нашла пока.

В 1917–1918 годах Ростов-на-Дону стал ареной ожесточённой борьбы за власть: после Октябрьской революции здесь шла борьба между большевиками и казачьими частями атамана Каледина, бои шли весь ноябрь 1917 года, а в начале декабря казаки при поддержке Добровольческой армии взяли Ростов, начав массовые аресты и расстрелы.

Весной 1918 года Красная гвардия вновь заняла город, однако уже в мае власть снова сменилась; с 1917 по 1920 год Ростов переходил из рук в руки. В периоды безвластия (например, с 1 по 8 мая 1918 года) в городе полностью отсутствовала какая-либо политическая власть, что сопровождалось грабежами и насилием.

Жизнь обывателей была крайне тяжёлой: финансовая система рухнула, уже в декабре 1917 года из-за денежной изоляции области в банках закончились даже «керенки», в обращение пустили суррогаты — облигации «Займа Свободы» и купоны; вскоре истощились и эти запасы, банки временно прекратили деятельность. Продовольственный кризис усугублялся прифронтовым положением и нехваткой товаров.

В такой обстановке Лоэнгрин всё же продолжал творческую литературную работу. Валентин Хенкин, врач, живший тогда в Ростове, вспоминал: «… я перешел в театр «Гротеск», где работал актером. Работал успешно. Имел бенефис, в котором поставил «Ревизора», переделанного журналистом Лоэнгрином (псевдоним) в оперетту...» Эта переделка Гоголя в оперетту — штрих, показывающий, что даже в хаосе Лоэнгрин искал возможности для творчества.

Однако вскоре Лоэнгрин оказался далеко от Ростова. Из воспоминаний художника-нахичеванца Григория Шилтяна, жившего в Ростове, известно, что в годы Гражданской войны Лоэнгрин жил в Сухуме. Шилтян в книге «Моё приключение» описывает дореволюционную жизнь Ростова и Нахичевани-на-Дону, город в страшные годы Гражданской войны и попытки покинуть Родину.

Волею судеб он оказался в Сухуме, узнал, что здесь живёт Лоэнгрин, и вместе со знакомым Завеном отправился к знакомому журналисту-критику — попросить помощи и просто поесть.

К Лоэнгрину Шилтян шёл не случайно: Пётр Титович в своё время писал рецензии в «Приазовском крае», где упоминал Шилтяна. Например, Лоэнгрин писал о шестой выставке Ростово-Нахичеванского общества изящных искусств, прошедшей в 1916 году в Ростове-на-Дону; на ней впервые широко представили графические работы начинающего художника Григория Шилтяна. Лоэнгрин особо отметил произведения талантливого художника, выделив серию «Reverie»; критик заметил, что эти миниатюры выполнены в духе Обри Бердслея, но без присущей английскому мастеру сексуальной «дерзости».

Для молодого Шилтяна это было настоящим признанием: одна из первых публичных оценок его творчества помогла привлечь внимание творческой общественности. Поэтому, спасаясь от ужасов Гражданской войны, Шилтян и решил обратиться за помощью к Лоэнгрину.

Он пишет: «Мы легко нашли его дом, расположенный на холме, среди деревьев небольшого красивого сада. Подойдя, мы позвонили в дверь, и тут же в окне появился Лоэнгрин собственной персоной. Услышав наши имена, он нас впустил, приветствуя самым радушным образом. Было время завтрака, и из кухни доносился тёплый и ароматный запах блюд, который будоражил наш и без того большой аппетит. Атмосфера была очень приятная, кресла удобные, вид на море воодушевляющий; я начал рассказывать подробности Гражданской войны, говорил о боях на улицах, о беженцах, о доносах, расстрелах, облавах, сыпном тифе и массовых убийствах. Наш хозяин слушал, кивая головой, а я, всё ещё возбуждаемый хорошим запахом, исходящим из кухни, продолжал говорить, не обратив внимания, что в какой-то момент Лоэнгрин нацепил пенсне и стал упорно рассматривать ворот моего пиджака. Внезапно, налившись краской, он воскликнул: «Но что это у вас на воротнике?» Я посмотрел и увидел большую, медленно ползущую вошь. «Вошь», — сказал я спокойно, при этом поймав её, чтобы бросить на землю. Лоэнгрин вскочил, как будто его укусила гадюка, и, пятясь, отошёл к порогу комнаты, взволнованно крича дрожащим голосом: «Не настаиваю, не настаиваю, чтобы задерживать вас на завтрак». На крики своего мужа прибежала жена, и к ним на помощь присоединился также садовник, из-за чего мы были вынуждены позорно ретироваться».

Этот трагикомический эпизод показывает, как война и эпидемии разъединяли даже старых знакомых.

Как Лоэнгрин попал в Сухум, пока неизвестно, но путь этот, как и решение о выезде, был явно нелёгким. Изучая биографию одного человека, всегда открываешь целую череду событий — так вышло и здесь. Судить и осуждать дело неправое; поэтому образ Лоэнгрина остаётся частью исторической летописи, в которой газета, город и эпоха соединились в судьбе одного журналиста.

Оксана Мордовина